Неточные совпадения
Но что бы ни было, читатель,
Увы! любовник молодой,
Поэт, задумчивый мечтатель,
Убит приятельской рукой!
Есть место: влево от селенья,
Где жил питомец вдохновенья,
Две сосны корнями срослись;
Под ними струйки извились
Ручья соседственной долины.
Там пахарь любит отдыхать,
И жницы
в волны
погружатьПриходят звонкие кувшины;
Там у ручья
в тени густой
Поставлен памятник простой.
«Позволено ли нам, бедным жителям земли, быть так дерзкими, чтобы спросить вас, о чем мечтаете?» — «Где находятся те счастливые места,
в которых порхает мысль ваша?» — «Можно ли знать имя той, которая
погрузила вас
в эту сладкую долину задумчивости?» Но он отвечал на все решительным невниманием, и приятные фразы канули, как
в воду.
— Вы любите Андрея? — спросил ее Обломов и
погрузил напряженный, испытующий взгляд
в ее глаза.
Турманом слетел Чертопханов с коня, выхватил кинжал, подбежал, растопыря ноги, к собакам, с яростными заклинаниями вырвал у них истерзанного зайца и, перекосясь всем лицом,
погрузил ему
в горло кинжал по самую рукоятку…
погрузил и загоготал. Тихон Иваныч показался
в опушке. «Го-го-го-го-го-го-го-го!» — завопил вторично Чертопханов… «Го-го-го-го», — спокойно повторил его товарищ.
Г-н Беневоленский был человек толстоватый, среднего роста, мягкий на вид, с коротенькими ножками и пухленькими ручками; носил он просторный и чрезвычайно опрятный фрак, высокий и широкий галстух, белое, как снег, белье, золотую цепочку на шелковом жилете, перстень с камнем на указательном пальце и белокурый парик; говорил убедительно и кротко, выступал без шума, приятно улыбался, приятно поводил глазами, приятно
погружал подбородок
в галстух: вообще приятный был человек.
Комар сел ему на лоб, правильно расставил свои ножки и медленно
погрузил в его мягкое тело все свое жало.
Дни потянулись медленнее, хотя каждый из них, как раньше, приносил с собой невероятные слухи, фантастические рассказы. Но люди, очевидно, уже привыкли к тревогам и шуму разрушающейся жизни, так же, как привыкли галки и вороны с утра до вечера летать над городом. Самгин смотрел на них
в окно и чувствовал, что его усталость растет, становится тяжелей,
погружает в состояние невменяемости. Он уже наблюдал не так внимательно, и все, что люди делали, говорили, отражалось
в нем, как на поверхности зеркала.
— То есть не по поручению, а по случаю пришлось мне поймать на деле одного полотера, он замечательно приспособился воровать мелкие вещи, — кольца, серьги, броши и вообще. И вот, знаете, наблюдаю за ним. Натирает он
в богатом доме паркет.
В будуаре-с. Мальчишку-помощника выслал, живенько открыл отмычкой ящик
в трюмо, взял что следовало и
погрузил в мастику. Прелестно. А затем-с…
Вскочил Захарий и, вместе с высоким, седым человеком, странно легко поднял ее,
погрузил в чан, — вода выплеснулась через края и точно обожгла ноги людей, — они взвыли, закружились еще бешенее, снова падали, взвизгивая, тащились по полу, — Марина стояла
в воде неподвижно, лицо у нее было тоже неподвижное, каменное.
Круг все чаще разрывался, люди падали, тащились по полу, увлекаемые вращением серой массы, отрывались, отползали
в сторону,
в сумрак; круг сокращался, — некоторые, черпая горстями взволнованную воду
в чане, брызгали ею
в лицо друг другу и, сбитые с ног, падали. Упала и эта маленькая неестественно легкая старушка, — кто-то поднял ее на руки, вынес из круга и
погрузил в темноту, точно
в воду.
Он послушно положил руки на стол, как на клавиатуру, а конец галстука
погрузил в стакан чая. Это его сконфузило, и, вытирая галстук платком, он сказал...
Беззвучно
погружая весла
в воду, лодку гнал широкоплечий, светловолосый парень
в серой рубахе.
Тут бы на дно, а он перекинет на другой бок, поднимет и поставит на минуту прямо, потом ударит сверху и
погрузит судно
в хлябь.
Затем толпы с гиком бросились
в воду и стали
погружать материал на дно.
Любо тогда и жаркому солнцу оглядеться с вышины и
погрузить лучи
в холод стеклянных вод и прибережным лесам ярко отсветиться
в водах.
Высокие, широкоплечие, мускулистые и молчаливые перевозчики,
в полушубках и броднях, ловко, привычно закинули чалки, закрепили их за столбы и, отложив запоры, выпустили стоявшие на пароме воза на берег и стали
грузить воза, сплошь устанавливая паром повозками и шарахающимися от воды лошадьми.
Дождь лил как из ведра, молния сверкала за молнией, гром ревел. И сумерки, и тучи
погрузили все
в глубокий мрак.
Глаза, как у лунатика, широко открыты, не мигнут; они глядят куда-то и видят живую Софью, как она одна дома мечтает о нем, погруженная
в задумчивость, не замечает, где сидит, или идет без цели по комнате, останавливается, будто внезапно пораженная каким-то новым лучом мысли, подходит к окну, открывает портьеру и
погружает любопытный взгляд
в улицу,
в живой поток голов и лиц, зорко следит за общественным круговоротом, не дичится этого шума, не гнушается грубой толпы, как будто и она стала ее частью, будто понимает, куда так торопливо бежит какой-то господин, с боязнью опоздать; она уже, кажется, знает, что это чиновник, продающий за триста — четыреста рублей
в год две трети жизни, кровь, мозг, нервы.
Он обошел весь сад, взглянул на ее закрытые окна, подошел к обрыву и
погрузил взгляд
в лежащую у ног его пропасть тихо шумящих кустов и деревьев.
— Вы влюблены
в этого итальянца,
в графа Милари — да? — спросил он и
погрузил в нее взгляд и чувствовал сам, что бледнеет, что одним мигом как будто взвалил тысячи пуд себе на плечи.
Однако он прежде всего
погрузил на дно чемодана весь свой литературный материал, потом
в особый ящик поместил эскизы карандашом и кистью пейзажей, портретов и т. п., захватил краски, кисти, палитру, чтобы устроить
в деревне небольшую мастерскую, на случай если роман не пойдет на лад.
Потом, потом — она не знала, что будет, не хотела глядеть дальше
в страшный сон, и только глубже
погрузила лицо
в подушку. У ней подошли было к глазам слезы и отхлынули назад, к сердцу.
Обмакнув панты
в воду, он давал им немного остынуть, сдувая ртом пар, затем опять
погружал их
в котел и опять остужал дуновением.
«Истинное уменьшение (себя)
погружает в божественную, внутреннюю бездну.
Не надо притом смешивать с молитвой ее теософических суррогатов: «концентрации, медитации, интуиции», которые все-таки имеют дело не с Богом, но с миром,
погружают человека не
в Трансцендентное, но
в имманентное, божественным хотят подменить Бога, — обман или самообман.
Один из первых революционных шагов моих, развязавших меня с Россией,
погрузил меня
в почтенное сословие консервативных тунеядцев, познакомил с банкирами и нотариусами, приучил заглядывать
в биржевой курс — словом, сделал меня западным rentier.
Он прямо вошел
в воду и,
погрузив в нее брюхо, хвост и крылья, стал прыгать по воде.
Возни было много, но не было ни шуму, ни криков, ни ругани, столь обычных
в ярманочных лавках русских торговцев, когда у них
грузят или выгружают товары.
— Ходкий, неча сказать!.. — захохотал Корней. — Теперь у Макарья, что водке из-под лодки, что этому товару, одна цена. Наш хозяин решил всего тюленя, что ни привез на ярманку,
в Оку покидать; пущай, говорит, водяные черти кашу себе маслят. Баржа у нас тут где-то на Низу с этой дрянью застряла, так хозяин дал мне пору́ченность весь жир
в воду, а баржу
погрузить другим товаром да наскоро к Макарью вести.
Даже если ее истязать будут, она и истязанья примет, ради изведения души своей из тьмы,
в которую
погрузила ее «клятва».
В согласность ее требованиям, они ломают природу ребенка,
погружают его душу
в мрак, и ежели не всегда с полною откровенностью ратуют
в пользу полного водворения невежества, то потому только, что у них есть подходящее средство обойти эту слишком крайнюю меру общественного спасения и заменить ее другою, не столь резко возмущающею человеческую совесть, но столь же действительною.
До праздника с работой управились… Горянщину на пристань свезли и
погрузили ее
в зимовавшие по затонам тихвинки и коломенки. Разделался Патап Максимыч с делами, как ему и не чаялось. И на мельницах работа хорошо сошла, муку тоже до праздника всю
погрузили… С Низу письма получены: на суда кладчиков явилось довольно, а пшеницу
в Баронске купили по цене сходной. Благодушествует Патап Максимыч, весело встречает великий праздник.
«Сидя на берегу речки у самого мельничного омута, — рассказывала Измарагда, — колдунья
в воду пустые горшки
грузила; оттого сряду пять недель дожди лили неуёмные, сиверки дули холодные и
в тот год весь хлеб пропал — не воротили на семена…» А еще однажды при Тане же приходила
в келарню из обители Рассохиных вечно растрепанная, вечно дрожащая, с камилавкой на боку, мать Меропея…
Но самая на первых порах жуткая операция была — обволакивание вас
в постели ранним утром холодной простыней. Верзила-швейцарец входил к вам с словами:"Доброе утро, хорошо ли вам спалось?" — и безжалостно начинал
погружать вас
в этот холодный и мокрый саван. Но через пять минут вы начинали чувствовать приятную теплоту, и когда вас спускали вниз,
в отделение гидротерапии, на руках, вы бывали уж
в транспирации и вас окачивали опять холодной водой.
Склонившись,
погружает он
Сосуды
в девственные волны;
Наполнил,
в воздухе пропал
И очутился
в два мгновенья
В долине, где Руслан лежал
В крови, безгласный, без движенья...
Перевозчик, бодрый старик, с напряжением
погружал весла
в темную воду.
Я чуть дотронулся до ее живота — больная вскрикнула. Ординатор вступил с нею
в разговор, стал расспрашивать, как она провела ночь, и постепенно всю руку
погрузил в ее живот, так что больная даже не заметила.
Он не вил, а сучил как-то на своей коленке толстые лесы для крупной рыбы;
грузила и крючки, припасенные заранее, были прикреплены и навязаны, и все эти принадлежности, узнанные мною
в первый раз, были намотаны на палочки, завернуты
в бумажки и положены для сохранения
в мой ящик.
Нашу карету и повозку стали
грузить на паром, а нам подали большую косную лодку, на которую мы все должны были перейти по двум доскам, положенным с берега на край лодки; перевозчики
в пестрых мордовских рубахах, бредя по колени
в воде, повели под руки мою мать и няньку с сестрицей; вдруг один из перевозчиков, рослый и загорелый, схватил меня на руки и понес прямо по воде
в лодку, а отец пошел рядом по дощечке, улыбаясь и ободряя меня, потому что я, по своей трусости, от которой еще не освободился, очень испугался такого неожиданного путешествия.
Как устаешь там жить и как отдыхаешь душой здесь,
в этой простой, несложной, немудреной жизни! Сердце обновляется, грудь дышит свободнее, а ум не терзается мучительными думами и нескончаемым разбором тяжебных дел с сердцем: и то, и другое
в ладу. Не над чем задумываться. Беззаботно, без тягостной мысли, с дремлющим сердцем и умом и с легким трепетом скользишь взглядом от рощи к пашне, от пашни к холму, и потом
погружаешь его
в бездонную синеву неба».
Парадокс
в том, что опыт аскетический
погружает человека
в самого себя, сосредоточивает на собственном совершенстве и спасении, а опыт творческий отрешает человека от самого себя и направляет на высший мир.
Бесконечная субъективность может быть раскрытием реальности
в экзистенциальном смысле слова, а может быть иллюзорностью и
погружать в ложь.
Лужа крови. Мои руки по локоть
в крови. Кровяные пятна на простынях. Красные сгустки и комки марли. А Пелагея Ивановна уже встряхивает младенца и похлопывает его. Аксинья гремит ведрами, наливая
в тазы воду. Младенца
погружают то
в холодную, то
в горячую воду. Он молчит, и голова его безжизненно, словно на ниточке, болтается из стороны
в сторону. Но вот вдруг не то скрип, не то вздох, а за ним слабый, хриплый первый крик.
Так как труп предназначено было снести
в ближайший (третий) пруд и
в нем
погрузить его, то и стали привязывать к нему эти камни, к ногам и к шее.
Наконец, начали выносить крепко завязанные пачки, чтоб
грузить в присланную за манифестом коляску с придворным и лакеем на козлах.
Путь отрешенности
погружает в неизреченное ничто,
в сверхсущее.
Но перспектива всеминутного отвечания отнюдь не вызывает
в нас чувства ответственности, а только
погружает в массу отупения и ошалелости.
Ижбурдин. А оттого это, батюшка, что на все свой резон есть-с. Положим, вот хоть я предприимчивый человек. Снарядил я, примерно, карабь, или там подрядился к какому ни на есть иностранцу выставить столько-то тысяч кулей муки. Вот-с, и искупил я муку, искупил дешево — нече сказать, это все
в наших руках, —
погрузил ее
в барки… Ну-с, а потом-то куда ж я с ней денусь?
Эти мысли казались ей чужими, точно их кто-то извне насильно втыкал
в нее. Они ее жгли, ожоги их больно кололи мозг, хлестали по сердцу, как огненные нити. И, возбуждая боль, обижали женщину, отгоняя ее прочь от самой себя, от Павла и всего, что уже срослось с ее сердцем. Она чувствовала, что ее настойчиво сжимает враждебная сила, давит ей на плечи и грудь, унижает ее,
погружая в мертвый страх; на висках у нее сильно забились жилы, и корням волос стало тепло.
Война открывает доступ самым дурным страстям (одни подрядчики и казнокрады чего стоят!); она изнуряет страну материально; прелиминарии к войне производят
в стране умственное и нравственное разложение,
погружают ее
в мрак ничтожества.